Остановил его голос Энни Вилларс, ласкающий и нежный, как взбитые сливки, но полный превосходства и презрения:

- Держите себя в руках, тупица.

У Голденберга буквально отвисла челюсть, рот так и остался открытым, обнажились отвратительно выглядевшие коричневые зубы, поднятый кулак медленно опустился. Вид у него был совершенно дурацкий.

- А что касается тебя, - Энни Вилларс поглядела на Кенни, - то я уже говорила тебе: попридержи язык, это твой последний шанс.

- Вы увольняете меня? - спросил Кенни.

- Решу в конце дня.

Кенни вовсе не казался озабоченным перспективой потерять работу, и я понял, что на самом деле он специально дразнил их, чтобы они избавились от него. Он попался им в лапы, будто орех между зажимами щипцов, и, пока зажимы были сжаты, Кенни не мог выбраться.

Во мне проснулось ленивое любопытство: что же случится в три тридцать? Это поможет мне скоротать ожидание.

Они направились к трибунам: Кенни впереди, майор и Голденберг - за ним, замыкала шествие Энни Вилларс. Майор то и дело останавливался, оглядывался и поджидал ее, но как только она приближалась к нему, снова убегал вперед, так что попытку быть галантным он так и не сумел довести до конца. И я очень живо представил, как в детстве тетя таким же образом водила меня на прогулку, и как я всякий раз бесился, когда она обгоняла меня.

Я вздохнул, закрыл дверку багажника и принялся приводить самолет в порядок. Энни Вилларс курила тонкие коричневые сигары, и кругом оставался пепел. Голденберг без конца глотал таблетки от несварения желудка, и каждая была завернута в квадратную бумажку. Майор швырнул на пол смятую "Спортинг лайф".

Пока я возился с мусором, прилетели еще два самолета: четырехместная "Сессна" и шестиместный двухмоторный "Ацтек". Я равнодушно наблюдая за их приземлением, хотя пилоту "Ацтека" за двойной резкий прыжок, конечно, не дали бы золотой медали.